Пупочный детектив, или смех сквозь шитьё.
Итак, друзья, записывайте. Если я не выживу, этот текст станет моим вирусным завещанием. А если выживу – просто вирусным. Речь пойдет о том дне, когда я добровольно согласился стать главным блюдом на шведском столе для людей в зеленых халатах.
Мой протокол памяти фиксирует: я добровольно согласился на это. Если точнее, меня скрутило в позу кренделя так, что альтернативой был только распад на молекулы. Диагноз: пупочная и паховая грыжа. Но не простой, а с претензией на шоу.
Запомните этот день. День, когда мой пупок из скромной анатомической детали решил превратиться в пупочную грыжу. Если аппендицит — это взбунтовавшийся мятежник, то грыжа — это тихий, но наглый сепаратист, который устроил себе незаконную вылазку под кожу. И вот я лежу на столе, добровольно согласившись на операцию по «ушиванию» этого безобразия. Главное условие — я в сознании. Я должен быть свидетелем восстановления конституционного порядка в области моего живота.
Меня переодели в стильный заднезавязывающийся халат от кутюр. Дизайнер явно вдохновлялся идеями максимальной уязвимости и смирения. Далее был момент духовного очищения – катетер в вену. Медсестра, замотав мою руку жгутом, с профессиональным восторгом воскликнула: «О, какие сочные вены! Прямо как на учебном пособии!» Я скромно потупился. Приятно, когда в тебе видят не просто пациента, а эталонный экспонат.
Потом был операционный зал. Холодный, блестящий, похожий на салон космического корабля, где инопланетяне вот-вот начнут эксперимент. Меня уложили на узкий стол, который показался мне подозрительно похожим на разделочную доску.
Главное условие, которое я выторговал у судьбы (и анестезиолога) — остаться в сознании. «Местная — это же как у стоматолога, только масштабнее?» — наивно полагал я. Анестезиолог, мужчина с бородой, в которой, мне показалось, могли жить небольшие птицы, хмыкнул: «Ну, типа того. Только не сплевывайте».
И вот я лежу на операционном столе. Над ним — крутая лампа, от которой я ждал либо божественного света, либо старта игры в шахматы с инопланетянином. Но вместо этого из колонки в углу грянуло что-то бодрое, под которое так и тянет тряхнуть… чем-нибудь. Только не внутренностями.
Музыка: «I Will Survive» (Глория Гейнор – «Я буду жить!») в какой-то ремиксованной версии. Ирония ситуации доходит до меня именно в этот момент. Да, Глория Гейнор, я постараюсь выжить, спасибо за поддержку.
«Примите позу кучера» — раздался голос анестезиолога. Чувствую укол в межпозвоночное пространство поясницы, все, что ниже грудной клетки, становится теплым и ватным — это местная анестезия делает свою тихую работу. «Всё, коллега, теперь ты у нас не сбежишь!», — весело комментирует анестезиолог.
Хирург, Аркадий Петрович, и его ассистентка, хрупкая, но острая на язык Катя, с порога создают ощущение, что они пришли не на операцию, а на запись юмористического подкаста.
00:01. Хирург похлопал меня по плечу. «Ну что, коллега, поехали. Ты у нас и зритель, и участник». Я нервно улыбнулся, чувствуя себя главным героем самого странного реалити-шоу на свете. Аркадий Петрович, щёлкая перчатками: «Ну что, Кать, принимаемся за устранение «пупочного недоразумения» пациента?»
Катя, подавая инструмент: «Да уж, Аркадий Петрович, не пупок, а прямо-таки маленький новорожденный гражданин вылез». Оба засмеялись.
05:30. Начинается самое интересное. Я не вижу деталей (специальная салфетка отгораживает), но чувствую каждое движение. А главное — слышу. Аркадий Петрович (деловито): «Так… Грыжевые ворота расширены. Надо ушивать. Катя, давай наш «заборчик» — сеточку».
Катя: «О, да, персональный забор для беглого пупка!».
10:15. Раздаётся первый анекдот. Видимо, в момент какой-то кропотливой работы.
Аркадий Петрович: «Врач осматривает российского пенсионера:
— У вас всё в отличном состоянии. Только вот ваш пупок имеет очень своеобразную деформацию!
— Всё нормально, доктор! — отвечает пациент. — Я ведь на всех митингах знаменосец!»
Катя заливается смехом. Я лежу и чувствую, как у меня внутри что-то подтягивают и закрепляют. И я тоже начинаю смеяться. Живот ходит ходуном. Сюрреализм полный.
20:45. Ощущения странные. Внутри будто шьют очень прочную, качественную сумку. Чувствуется натяжение, но не больно. Шутки льются рекой.
Катя: «Аркадий Петрович, а вот скажите, почему грыжа — это неформал?»
Аркадий Петрович (прищурившись): «Не знаю. Почему?»
Катя: «Потому что она всё время стремится вылезти за пределы!»
Хихикают оба. Хирург в этот момент, судя по ощущениям, завязывает какие-то хирургические узлы. У меня возникает стойкая ассоциация, что внутри меня не просто шьют, а вяжут морской узел, который должен выдержать шторм в девять баллов. Музыка (а куда же без неё!) играет что-то ненавязчивое, но анекдоты её перекрывают.
25:10. И вот музыка сменилась на «Macarena». Мне начинает казаться, что мои внутренности сейчас синхронно пойдут танцевать. Я лежу смирно, а у меня внутри дискотека.
Аркадий Петрович: «Опа! Смотри, Катя, как аккуратно лёг. Красота!»
Катя: «Прямо как на картинке в учебнике. Только пациент у нас живой и ещё смеётся».
Аркадий Петрович ко мне: «Ты уж извини, коллега, мы без смеха не можем. Это у нас как ритуал — если операция идёт под хохот, значит, всё будет отлично».
28:30. Кульминационный момент — установка сетки. Я чувствую, как внутрь помещают какой-то упругий кусок материала.
Аркадий Петрович (торжественно): «Вставляем антигрыжевую заплатку. Теперь твой бывший пупок-сепаратист будет сидеть за решёткой!»
Катя: «Пожизненное заключение без права выхода на свободу!»
Я просто лежу и рыдаю от смеха… и боли (сказалась недостаточность дозы анестетика). Мне кажется, от хохота мои послеоперационные швы разойдутся раньше, чем операция закончится.
30:00. Зашивание. Ощущение лёгкого пощипывания.
Аркадий Петрович: «Ну вот и всё. Пупок снова стал законопослушным гражданином брюшной полости». Катя: «И даже симпатичный такой… интроверт».
Мне показывают результат. Вместо бывшего «гражданина новорожденного» — аккуратный, зашитый пупочек.
«Ну что, командир, — хлопает меня по плечу Аркадий Петрович, — прощай, грыжа!».
Я благодарю их, пытаясь сдержать новую волну смеха. Меня выкатывают на каталке из операционной с чувством, что я только что был не только пациентом, но и участником самого весёлого и жизнеутверждающего стендап-шоу на свете. И я твёрдо знаю: если когда-нибудь у меня снова что-то вылезет, я буду искать хирурга, который оперирует под собственный смех. Это лучше любой анестезии!
25.09.25г. Военлет.
Закон метели
Дальний Восток. Приамурье. Земля, где зима – не время года, а состояние души. Девяностые, лихие и голодные, вывернули жизнь наизнанку, как старый полушубок. Я был тогда финансовым директором – солидная должность, пустой кошелек и полное подчинение шефу, который в конце дня бросил нам, замам, новую обязанность: ночной дозор в порту. Суда, вмёрзшие в лёд Амура, были мишенью для воров, тянувших на металлом всё, что плохо лежит.
Машина моя – старенькая, но печка в ней работала исправно. Вырвавшись из города на пустынную дорогу, ведущую к порту, я вспомнил, что не ел. На окраине, в захудалом магазинчике, выбор был невелик: кольцо «домашней» говяжьей колбасы, состоявшей из одного застывшего жира, да бутылка сладкой «Колы». Хлеба не было.
Я съехал на обочину. За окнами бушевала февральская метель, белая тьма, пожирающая мир. В салоне было тепло, тихо играло радио, но меня раздирали не голод, а иные, горькие чувства. Обида на шефа. Злость на время, что превратило нас в сторожей. И главное – едкая, разъедающая жалость к себе. «Что происходит? – думал я – почему целый финансовый директор, в моем лице, сидит в консервной банке посреди ненастья и жует этот противный жир, запивая химией».
«Кола» хоть и была химией, но утешала одним знанием – она могла расщепить что угодно. Я лично проверял: вылив её на ржавый бампер, я увидел, как металл засиял, будто новенький. Такая же реакция, надеялся я, произойдет и в моем желудке.
Внезапно в шум метели врезался иной звук – глухой, упругий стук по стеклу. Не снега. Я обернулся и испытал животный ужас: всё правое окно занимала чья-то лохматая, заиндевевшая морда.
Но это была не морда. Это был человек. Бродяга. Увидев мой испуг, он медленно, с неожиданной торжественностью, поднял грязные руки и снял свою шапку – видавшую виды песцовую ушанку. Голова его от этого менее лохматой не стала.
Я опустил стекло. В салон ворвался ледяной ветер, а с ним – запах. Запах дыма, конского пота, дёгтя и чего-то древнего, звериного, первобытного.
– Почему ты снял шапку? – выдохнул я.
– Это как поднятое забрало, командир, – ответил он хрипло. – Чтобы ты не боялся.
По неписаному закону Северов, нельзя оставлять человека в беде на дороге.
– Садись, погрейся. Раздели со мной ужин.
Он покачал своей лохматой головой.
– Я подошел, чтобы сказать: здесь нельзя стоять в метель. Быстро наметает переметы – не выедешь. А если решишь выбросить остатки… я не откажусь.
Я молча протянул ему оставшуюся половину кольца колбасы и бутылку «Колы» и закурил. Он кивнул, аккуратно, с невероятным достоинством, завернул еду в обрывок газеты и сунул в карман своей пропитанной грязью телогрейки.
– Оставишь две затяжки? – спросил он.
Я достал пачку «Беломора».
– Нет, спасибо. По-братски будет – докурить твою.
Я отдал ему свою недокуренную сигарету. Он затянулся с наслаждением, закрыв глаза. Дым смешался с паром его дыхания.
– Судя по всему, ты человек с высшим образованием, – сказал я.
– Угу, – коротко хрипнул он.
– Расскажешь?
– История долгая. Спасибо. Уезжай, колеса уже до половины замело.
Он кивнул мне, натянул свою песцовую шапку и развернулся. Через мгновение его фигура растворилась в белой круговерти, будто призрак, вызванный самой метелью для моего вразумления.
Я сидел, глядя в пустоту, где он только что стоял. Куда-то исчезли обида, злость, жалость к себе. Их вымело этим ледяным порывом. Во мне осталось лишь одно – острое, ясное осознание. Я только что встретил человека. Культурного и волевого. От него не пахло нищенством или отчаянием – от него веяло суровой, незнакомой мне свободой.
Я слышал, они живут в норах, вырытых в крутом берегу Амура. Говорят, живут как звери. Но в ту ночь я понял: они – люди. Просто другой закваски. Их воля, как та «Кола», способна расщепить любую ржавчину жизни, любой жир самообмана. И их бампер, хоть и в синяках и царапинах, всегда будет чист.
09.10.25г. Военлет.
Мастер
Аврал! Сложная деталь для ремонта пресс-формы, сроки — «вчера». Уговорил токаря Виктора остаться после смены. Цех затих, остались лишь мы да «спящие» станки.
— Виктор, какая помощь нужна? — спросил я, подходя к его станку с ЧПУ.
Он, не отрываясь от наладки суппорта, буркнул:
— Помощь? Не нужна. Я токарь шестого разряда, всё делаю сам.
Он выпрямился, вытер руки о ветошь, и его взгляд, уставший, но цепкий, упёрся в меня.
— А вот ты, начальник, лучше расскажи. Я слышал, ты — Мастер спорта СССР по высшему пилотажу. И в чём отличие твоего мастерства от моего?
«Мастер, он и в Африке мастер, — ответил я. — Разница в материале, а суть — одна. В наших профессиях общее — цель. У тебя — деталь, чтобы сдать её в ОТК без единого замечания. У меня — пилотаж, чтобы у зрителей дух захватило, а у судей протоколы с высокими оценками. Оценивают нас придирчиво, по стандарту.
И подготовка… У тебя — технологический процесс, карта наладки станка. У меня — предполётная, «пеший по-лётному», по карточке задания. Без этого — брак и катастрофа.
А вот в работе… — я сделал паузу, глядя, как его руки уверенно летают по кнопкам пульта ЧПУ. — Вот тут сходство самое главное. Ты же чувствуешь режим резания нутром. Гул станка, стружка… А у меня — свой ритм. «Раз — и… Два — и…» Фигуры, как танец. И знаешь, что объединяет? Крылья — это продолжение моих рук. А твой резец — продолжение твоих. Мы не управляем машиной. Мы — единое целое с ней.»
Виктор, не отрываясь от работы, хмыкнул:
— Да, начальник, согласен. Мастерство не пропьёшь… Но различия-то всё же есть. И немаленькие. Расскажешь?
— Конечно, есть! — я усмехнулся, чувствуя, как в мышцах вспоминается знакомая дрожь. — Представь. У тебя в правой руке — гиря килограммов в шестнадцать. И ты её непрерывно таскаешь, это — ручка управления самолётом. А левая — всё время дёргает рычаг управления двигателем. И всё это — не здесь, на земле, а там – «к верху задом».
Я сделал паузу, глядя, как ровно ложится стружка с его резца.
— А представь, что твой станок, да и ты вместе с ним, висите под потолком цеха. Вверх тормашками. И падаете. И снова взлетаете. А твоё тело в это время… — я посмотрел ему прямо в глаза, — на тебя периодически запрыгивают, ну, как в регби, человек семь. Силой в восемь раз больше, чем твой собственный вес. Минус четыре — плюс восемь. А в глазах то мрак, то краснота… Кажется, вот-вот, и лопнешь.
В цехе стоял лишь ровный гул его станка.
— И вот в этом всём, — закончил я тише, — с тебя никто не снимал обязанность Мастера. Точность до микрона. Красота до миллиметра. Выписать фигуру на куске неба. Будто ты всё ещё стоишь тут, у станины, и стружка летит ровная-ровная.
«— Так, командир, замри на минутку — ответственный момент!»
Виктор замер, его пальцы легли на клавиатуру пульта с ювелирной точностью. Он плавно, почти не дыша, вносил коррективы в программу. Минута тянулась как десять.
— Ну вот, — выдохнул он, и в цехе вновь запел станок. — Кульминация пройдена. Дальше — как по маслу. А у тебя, — он обернулся ко мне, — были такие… ну, напряжённые ситуации? Расскажи.
— Да, уж… Были, — ответил я задумчиво, глядя в прозрачный потолок цеха, сквозь который чернело ночное небо. — Слушай. Авиационный спорт — дело добровольное. Никто тебе дополнительных условий не создаст. В тот день я выпросил у командира двадцать минут на пилотаж в общей таблице полётов.
Пришёл в зону. На снижении, до полутора сотен метров, разогнал самолет до максимума, врубил секундомер — комплекс на 4:30. Потянул ручку на себя. Перегрузка в семь единиц вдавила в кресло. И я тут же понял: ППК отказал. Резкий, как удар, отток крови от головы. Сжал пресс в камень, хорошо, ремень офицерский был затянут туго — хоть как-то сдерживал кровь.
Кручу пилотаж. «Раз — и… Два — и… Горка шестьдесят, фиксированная бочка вправо, полубочка влево, переворот…»
И тут — на отрицательной перегрузке — из гнезда вырвался радиошнур шлемофона. Петлёй обмотался вокруг шеи. Для вывода из переворота тяну ручку на себя — и шнур впивается в горло, душит. В глазах темнеет. Угол шестьдесят, ручку от себя! Отрицательная перегрузка. Карта вылетает из держателя и повисает перед лицом, закрывая весь обзор. Инстинктивно хватаю её зубами, и так держу ее до конца пилотажа. И всё это — не сбиваясь с ритма. «Раз — и… Два — и…» Четыре с половиной минуты — ни секундой больше!
Закончил комплекс предельным по тяге виражом. РУС в нейтраль. Секундомер — стоп. Ровно 4:30.
И тут же раздалось знакомое шипение — ППК вдруг ожил и с силой обжал моё тело.
Задание выполнено.
Цех несколько секунд молчал. Даже станок будто притих.
«Командир, — нарушил молчание Виктор, и в его голосе звучало нечто большее, чем уважение. — Можно я пожму твою руку? Ну, ты и перец!»
Мы пожали друг другу руки. Сильное, мужское, честное рукопожатие.
— Сюда посмотри, — он кивнул на рабочий столик. — Гарантирую, все размеры в середине допуска. Можешь завтра сам в ОТК убедиться.
Вожделенная деталь, словно произведение искусства, сияла под светом лампы точными и чисто обработанными гранями.
Теперь уже я протянул руку и пожал его мужественную, уставшую ладонь.
— Ну, ты и мастер, Виктор. Ты спас нас всех от позора. Завтра зайди в бухгалтерию — выпишу тебе персональную премию. Сверхурочные — с зарплатой.
— Как скажешь, командир! — он улыбнулся. — Ну что, полетели на точку?
Мы вышли из цеха. Тяжёлая дверь захлопнулась, оставив за спиной мир гула и металла. И, не сговариваясь, оба подняли головы к ночному звёздному небу, вдыхая полной грудью свежий, прохладный воздух.
Над нами висели те же самые звёзды, под которыми одни прокладывают маршруты, а другие вытачивают детали для машин, что по этим маршрутам летают.
11.10.25г. Военлет.
Забастовка докеров
Лето. Пассажирский речной порт, 8.00 утра.
Сижу в своем кабинете с видом на Амур, попиваю холодный суррогат кофейного напитка из пластикового стаканчика. Вид, конечно, шикарный – ширь, гладь, божья благодать. Только вот от этой благодати до зарплаты – как до Пекина раком ползти. Пытаюсь свести дебет с кредитом в условиях, когда ни того, ни другого в природе не наблюдается. На столе – амбарная книга, а в ней одна сплошная магия, черная бухгалтерия и шаманские пляски с бубном.
Особенно меня волнует вопрос, где взять живые деньги на выплату долгов по зарплате коллективу порта. А это ни много ни мало – шестьсот ртов. Шестьсот человек, которые уже третий месяц смотрят на меня, как на Иуду, и получают расчет «натурой» – конфетами с шоколадной фабрики. Когда-то я, как гроссмейстер, провернул целую бартерную цепочку из девяти ходов. Списанные ржавые суда-утопленники – на металлолом, металлолом – на лес, лес – на чей-то долг, и так далее, пока не дошли до конфет. Все же – еда. Не опилки. Хотя, поговаривают, в «Мишке на севере» их порядочно.
А еще у нас в ходу «Доширак». У меня дома целый угол в квартире до потолка забит этим «лакомством». Жена грозится развестись, говорит, пахнем как общежитие китайских строителей. А что делать? Люди есть хотят. А порт – стоит. Пассажирское сообщение по Амуру – это вам не нефть качать, тут один сплошной убыток и романтика, за которую никто платить не хочет.
Дверь в кабинет с треском распахнулась, словно от взрывной волны. На пороге стояла Ирина, секретарша Генерального. Обычно – воплощение ледяного спокойствия и аристократизма, а сейчас – глаза пятаками, щеки пунцовые, дышит как загнанная лошадь.
«Николаич! – выдохнула она, забыв про вежливость и субординацию – Он рвет и мечет! Хочет тебя сию секунду!»
Внутри у меня всё упало и заледенело. «Рвет и мечет» у шефа – это не метафора. Это диагноз.
«Какой вопрос?» – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
«Не знаю! Только слышала, вроде… вроде как забастовал грузовой порт!»
«Мать честная! – вырвалось у меня. – Да это же срыв федеральной программы «Северный завоз»!»
В мозгу пронеслась лавина: уголь, медикаменты, продукты для отдаленных поселков, тонны грузов, застрявшие у причала. И над всем этим – фигура Генерального, который в гневе был страшнее любого шторма на Амуре.
Я сорвался с места, как ошпаренный, и помчался по коридору, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не зарплата конфетами – теперь это казалось сущей ерундой. На кону была моя голова.
Кабинет Генерального напоминал поле боя после артобстрела. Он стоял посредине, огромный, багровый, и пыхтел, как перегруженный паровоз.
«Представляешь! – рявкнул он, не дав мне рта раскрыть. – Они требуют директора! Лично! Старший смены и мастера заперлись в диспетчерской, как мыши в норке. Только что звонили, чуть не плачут. Не могут управлять докерами!»
Он прошелся по кабинету, задев плечом карту региона. «Подожди! – он неожиданно остановился и ткнул в меня пальцем, словно только что совершил гениальное открытие. – Ты же у нас тоже директор! Да еще и финансовый! Кому же как ни тебе ехать и держать ответ «Где деньги, Зин?!»»
От этой классики я едва не поперхнулся собственным языком.
«И чтоб сегодня же вопрос был закрыт! – продолжил он, изливая на меня весь свой гнев. – Я не позволю срывать «Северный завоз»! Срочно выезжай к ним. Только учти…» Он сделал паузу, чтобы его следующая фраза прозвучала с особой весомостью, «…что денег нет. И не предвидится!»
«Есть, шеф!» – автоматически выпалил я, разворачиваясь к выходу.
«А то я и без тебя не знаю, что денег нет», – пронеслось у меня в голове саркастической молнией.
Дорога через весь город занимала полчаса. Тридцать минут, чтобы придумать, как уговорить две сотни разъяренных мужиков с ломами, не имея в кармане ни копейки. Хотя все, что можно было, мы уже наобещали работникам. «Скоро», «на следующей неделе», «получим транш»… Скоро у нас слово «скоро» станет ругательным.
Ну да ладно. Будь что будет…
За полчаса так и не родилось никаких аргументов, что они не правы и надо остановить забастовку, покаяться и покорно пойти работать. Въехав на территорию порта, я увидел, что крановщики сидят на своих местах, а остальных не видно ни души. Тишина была зловещей. Я подъехал к диспетчерской и поднялся на верх. В окне появилась перепуганная физиономия старшего смены. Он молча, с отчаянием в глазах, махал рукой, мол, уезжай, пока цел!
Я понял, что они меня не пустят и спинным мозгом почувствовал неладное… Когда я обернулся, в голове само собой щелкнуло: «Поздно, батенька, пить боржоми, если печень отвалилась!»
Как морская волна заполняет улицу во время наводнения, на меня катилась шумящая, выкрикивающая ругательства и вооруженная тяжелым инструментом докеров, толпа в двести «воинов». Свистел воздух, рассекаемый ломами и монтировками. Я вспомнил, что я все-таки офицер, а следовательно по Уставу я должен занять круговую оборону и быть готовым к сражению, не зависимо от предполагаемого исхода. Я прижался спиной к своему старенькому «Марк 2», вооружаться не стал, чтобы не провоцировать агрессию. Правда, и вооружение у меня было еще то – перцовый баллончик, да монтировка. Против лома нет приема – гласит поговорка, поэтому, как офицер, я приготовился принять свою участь стоя и лицом к «врагу». Перед глазами за секунды пробежала вся моя жизнь…
Они шли на меня красивой «коробочкой», впереди трое богатырей – «косая сажень в плечах». Вспомнил, как и я когда-то водил на параде коробочки, только у нас еще был знаменосец… «А у них нет знаменосца – подумал я – не по Уставу…»
Зато у одного из трех «командиров» – белый флаг… Они что, сдаются?.. Да нет же, это у них петиция!!! Значит, они готовы к переговорам. Эврика… Холодок по спине перестал предательски бегать.
Я поднял руку вверх и громко, командным голосом, отрепетированным на плацу, крикнул:
«Трое лидеров – ко мне! Остальные – на месте!»
От неожиданности толпа резко остановилась. Сзади еще напирали и кричали разъяренные докеры: «Ишь ты, раскомандовался! А вот этого не пробовал?» – размахивая гаечными ключами метровой длины.
Старший, тот самый с листочком, резко поднял руку вверх:
«Ну-ка, циц! Всем стоять!»
Наступила гробовая тишина. Трое богатырей медленно и недоверчиво сделали несколько шагов ко мне. Самое страшное было позади. В голове пронеслась старая, как мир, командирская мудрость: «Если не можешь предотвратить пьянку — возглавь ее». Похоже, это был мой единственный шанс.
Я почувствовал, что могу овладеть ситуацией, но при одном условии: не надо врать и никаких сиеминутных обещаний. Врать людям, которые держат в руках ломы, — последнее дело.
«Я вас понимаю, — сказал я четко, глядя в глаза ближайшему из троих, — и не собираюсь препятствовать забастовке. Это ваше законное право. Более того, я готов заслушать или получить от вас все ваши требования. В письменном виде».
Толпа окончательно опешила и затихла. Видимо, они ждали угроз или попыток подкупа, а не такого. Дядька Черномор с листочком выдвинулся в мою сторону. «Да, — грозно сказал он, — у нас тут большой перечень претензий к руководству! Но нам нужен директор!»
Я не задумываясь ответил, на свой страх и риск, глядя ему прямо в глаза: «Он послал меня за вами. И ждет вас в своем кабинете. Всей делегацией».
В глазах у «Черномора» мелькнуло что-то похожее на уважение. Сделка была предложена.
«Моя машина может увезти только троих представителей. Кто поедет? Остальные могут продолжать забастовку, — я сделал небольшую паузу для эффекта, — только, мужики, одно условие: не трогайте своих мастеров. Это уже уголовка. Оно вам надо?».
«Черномор» обернулся к толпе, кивнул. Процесс пошел.
И мы, четверо — три богатыря, пахнущие махоркой и мазутом, и я, финансовый директор в помятом пиджаке, — молча погрузились в мой старенький «Марк 2» и поехали в офис. Самое страшное было позади. Теперь предстояло убедить Генерального директора, что встреча с тремя вооруженными монтировками переговорщиками — это лучший исход его рабочего дня.
У меня было полчаса. Пять километров дороги, чтобы придумать, как поступить дальше. Потому что я вспомнил одну маленькую, но очень важную деталь. Наш Генеральный директор был избран три года назад — в духе лихих 90-х — из… самого крикливого и авторитетного мастера докеров! Он сам когда-то водил такие же «коробочки» и знал все их уловки.
Если они встретятся сейчас… Это будут не переговоры, а битва двух альфа-самцов, не на жизнь, а на смерть! Два быка, которые упрутся рогами, пытаясь доказать, кто здесь главный барин. Результата не будет — только взаимные обиды и испорченные кресла. И плакал наш план по «Северному завозу»…
Мы уже поднимались по лестнице на второй этаж офисного здания. В голове у меня зажглась лампочка отчаяния. И меня осенило.
«Мужики, — сказал я, останавливаясь на площадке, — давайте сначала подымемся ко мне в кабинет. Чайку попьем. Спокойно, подробно разберем ваши претензии, чтобы я мог четко и по пунктам доложить их шефу. А потом уже вместе пойдем к нему. Хорошо?»
Я смотрел на их старшого. И видел, как меняется его лицо. Куда делось его прежнее, гордое и волевое поведение? Он кивнул, но уже без прежней уверенности. Видно было, что ему самому нужно было собраться с мыслями перед встречей с бывшим коллегой, а ныне — «его превосходительством». Свинцовая тяжесть ответственности начала давить на него вместо гнева.
«Отлично, — пронеслось у меня в голове. — Пока гнев остывает, на его место приходит страх. А со страхом уже можно договариваться».
Мой кабинет с видом на Амур стал предбанником, где должна была решиться судьба «Северного завоза». Оставалось только найти, чем их напоить, кроме холодного кофейного суррогата.
«Располагайтесь, — сказал я, указывая на стулья. — А я пока схожу к секретарше за чаем. А то в нашем буфете кофе — хуже, чем разбавленное дизтопливо на автозаправках.»
Мужики переглянулись, и по их лицам поползли первые, пока еще осторожные ухмылки. Похоже, контакт был налажен. Выходя в коридор, я почувствовал, как с плеч свалилась тонна напряжения.
«Где шеф?» — тихо спросил я у секретарши Ирины, пригнувшись к ее столу.
«Его нет. И сегодня не будет, — так же тихо ответила она. — С утра уехал на срочное совещание в Администрацию города.»
«Как же мне сегодня везет!» — не сдержался я, выдохнув с облегчением.
«Что вы сказали, Николаич?»
«Ничего, Ирина… Сделай, пожалуйста, четыре порции чая. Ну, того самого, которым шеф важных гостей угощает.»
На ее лице мелькнуло понимание. «А, так у вас гости? — она многозначительно подмигнула. — Хорошо, сейчас принесу…»
Вернувшись в кабинет, я смотрел на троих своих «гостей», которые неуклюже устроились на стульях. План менялся. Теперь у меня было время. И не просто время, а целый день, чтобы превратить этих разъяренных богатырей в союзников. Ведь главный зритель их боевитости сегодня не придет. А без зрителя и спектакль теряет смысл.
Оставалось только найти, что им предложить вместо обещанной встречи с директором. Но это уже была задача попроще, чем остановить толпу с ломами. Гораздо проще.
Мы просидели до самого вечера. Чай сменился чем-то покрепче из генеральского запаса, принесенным все той же прозорливой Ириной. Мы разложили по косточкам их требования, я нашел в законах ту самую, забытую всеми статью из еще советского законодательства, которая давала им законное право создавать совместную с администрацией предприятия комиссию по урегулированию конфликтов. Профсоюзов к тому времени уже не было. Мы написали черновик договора. Из противников мы стали, если не друзьями, то уж точно сообщниками по несчастью, которых одинаково накрыла волна этого лихого времени.
Домой нас выгнал охранник. Пора было закрывать межэтажные решетки — такова инструкция. В 23.00 мы вышли из офиса. Ночной воздух был свеж и прохладен.
«Давайте, развезу по домам, — предложил я, — ведь уже и трамваи не ходят.»
«Нет, спасибо, Николаич, — ответил Семеныч, их старшой. — Мы тут недалеко, все трое живем. Пройдемся пешком. Слишком горячим был день.»
Мы постояли в молчании, глядя на темные воды Амура.
«Ну что, Семеныч, — сказал я, протягивая ему руку. — Как договорились? Ты завтра всех выводишь на работу и наверстываете упущенное. А я подписываю, чего бы мне это ни стоило, наш договор.»
Он молча, с силой пожал мою ладонь. Договор был скреплен.
На следующее утро я стоял в кабинете шефа, с заготовленной речью, как подъехать к нему на этой скользкой теме с подписанием Договора. Я уже открыл рот, чтобы начать свое витиеватое объяснение про «социальное партнерство» и «законные методы».
Он не дал мне сказать ни слова. Не спросив меня ни о чем, он протянул руку:
«Давай сюда. Читать не буду, доверяю вам.»
И молча, с размахом, подписал его.
«Да, — подумал я, глядя на его невозмутимое лицо. — Ну и осведомители у него. Штирлиц позавидовал бы…»
Я вышел из кабинета, держа в руках листок, который остановил забастовку. Он не стоил ни копейки, но оказался дороже любого миллиона. Потому что был написан не на деньгах, а на понимании.
«Северный завоз» был спасен. А я пошел домой, в свою квартиру, заваленную «Дошираком» под самый потолок. Впервые за долгое время я смотрел на эти коробки без привычной горечи.
14.10.25г. Военлет.
Военлет
Читатели моих рассказов интересуются что за псевдоним «Военлет». Этот псевдоним прилип ко мне еще в четвертом классе и остался на всю жизнь. Но давайте по порядку.
Что такое «военлет»?
Военлет — это сокращение от «военный лётчик». Так в 1920-х — начале 1930-х годов в СССР называли пилотов Военно-воздушных сил. Это слово было не просто званием, а символом эпохи — времени романтики и героизма, когда авиация стремительно развивалась, а летчики казались настоящими сверхлюдьми, покорителями неба.
Как и многие советские сокращения вроде «совдеп» или «нарком», слово «военлет» рождено революцией, стремлением построить новый мир. Оно звучало в газетах, песнях и плакатах, став нарицательным для образа летчика-героя. К концу 1930-х этот яркий, но уже архаичный термин вытеснили более стандартные — «лётчик», «пилот», «авиатор». Однако короткий период его использования был настолько ярким, что «военлет» навсегда остался символом эпохи становления советской авиации.
Для меня же это не просто история — это мой псевдоним по жизни.
Начало
Моя мама была секретарем комсомольской организации и выписывала газеты «Комсомольская правда» и «Пионерская правда». Однажды августовским днем она позвала меня с улицы: «Вася, иди скорее! Скажу кое-что интересное».
Я, пятилетний мальчишка, нехотя зашел в дом. «Сынок, сегодня День Военно-Воздушного флота, — сказала мама, держа в руках газету. — «Пионерская правда» объявляет конкурс рисунков на тему авиации. Давай поучаствуем? Я вижу, как ты самолетики рисуешь. Редакция победителям призы обещает».
«Давай, — ответил я без энтузиазма. — А что делать?»
«Нарисуешь что-нибудь про авиацию, и мы отправим рисунок в Москву».
«В Москву? Столицу Советского союза!? – воскликнул я! — Давай скорее карандаши!» — мой интерес мгновенно проснулся.
Помню тот рисунок до мелочей: на фоне голубого неба с облаками — зеленый вертолет с открытой дверью, а на первом плане — мальчик (вид со спины) с большим коричневым чемоданом.
«Кто это?» — спросила мама.
«Я!»
«А куда ты собрался?»
«В Москву!»
Мама подписала рисунок «Вася летит в Москву!», свернула его и вложила в конверт.
Прошло время. Однажды мама крикнула: «Вася, беги скорее! Про тебя по радио говорят!» Оказалось, мой рисунок занял призовое место. В честь меня исполнили песню (какую — не помню) и сообщили, что приз — книга «Лети, модель!» — высылают почтой. Это был самоучитель по авиамоделированию: от бумажных самолетиков до ракет с пороховыми двигателями. Она стала моей настольной книгой на десять лет. Я не просто прочитал ее от корки до корки — я попытался сделать и запустить все описанные модели.
Библиотека
Мне семь лет. Зима, метель. Я собрался в библиотеку за книгой, упомянутой в «Лети, модель!»: Антонов О.К. «На крыльях из дерева и полотна. Рассказы о планеризме и планеристах». Мама в слезы: «Не пущу в такую погоду!»
«Мама, я все равно пойду, она мне нужна!»
«Ладно, но шапку завяжу, а сверху — пуховый платок».
Сопротивляться было бесполезно. И, признаюсь, я не пожалел, выйдя на улицу.
Представьте: во взрослую библиотеку приходит этакий «филиппок» и просит книгу авиаконструктора. Библиотекарь опешила: «Зачем она тебе, мальчик?»
«Там картинки самолетов и планеров» (я имел в виду чертежи, но не знал такого слова).
«Сейчас посмотрю… Нет, той книги нет, но есть другая — с конструктором Антоновым. Там много картинок с самолетами».
Это был огромный фолиант на 500 страниц о советских авиаконструкторах, с кучей иллюстраций. Книгу я взял. Библиотекарь долго смотрела мне вслед — какой, мол, умный мальчик. Правда, об этом мне позже рассказала мама.
Монтировка
В книге «Лети, модель!» был раздел про ракетные двигатели. Я соорудил его из пластмассовой куклы сестры (с пробитой головой) и алюминиевой тубы от валидола. Зажигание, ключ на старт — и этот «движитель» с диким шипением, дымом и пламенем начал метаться по улице.
В этот момент из-за поворота выехал «пазик». Аппарат, выйдя из-под контроля, выбрал его целью. Эвакуация пассажиров заняла секунды, сопровождаясь криками и воплями. Когда топливо кончилось и все стихло, водитель вышел с монтировкой и с криком «Убью, курвец!» ринулся за моими сверкающими пятками.
Неуловимые мстители
В 12 лет мы с друзьями раз пять посмотрели «Неуловимых мстителей». Фильм разобрали на цитаты. Помните эпизод, где аптекарь делал для Валерки бильярдные шары из взрывчатки? Его реплики после испытаний — «Мало» и «Много» — стали культовыми.
Я как раз дошел до финального этапа в книге — созданию ракеты с системой запуска и парашютом. Топливо нужно было варить. До сих пор мурашки по коже: как я не разнес дом? Никого не было, и я решил сварить побольше — хватит и на ракету, и на бильярдные шары для пацанов. Нашлась старая кастрюля на три литра. Варил на электроплитке.
Когда топливо остыло, я зарядил гильзу-двигатель, а из остального накатал пять шаров. Вечером с другом пролезли через забор в парк. Вдалеке на танцплощадке, под разноцветными гирляндами, танцевала молодежь. Рядом прогуливался наряд милиции. Мы затаились в темном углу.
Первый же шар показал, что остальные лучше не трогать. Он метался с шипением и искрами, ударяясь о стволы деревьев, и упорно двигался к танцплощадке. Милиционеры в испуге достали пистолеты и бросились к нам с криками: «Стой! Стрелять буду!». Мы бежали быстрее чем наш бильярдный шар и так же зигзагами, уворачиваясь от веток деревьев.
Летный шлем
Летом я гостил у бабушки в деревне. Туда же сослали моего двоюродного брата. Бабушка воспитывала нас по-взрослому: научила ухаживать за коровой, полоть огород, таскать воду, пасти стадо. Даже метать топор. Работали с шести утра до полудня. Потом — вкусный обед, пять копеек на двоих и свобода до вечера. Как говорила бабушка: «Чтоб я вас искала!».
Почувствовав себя взрослым, я задумал построить настоящий самолет. Пересчитал размеры модели в обратную сторону, т.е. в натуральную величину, раздобыл дедовы инструменты и начал делать каркас из реек. В помощники взял брата. Фюзеляж мы кое-как смастерили, но для крыльев нужны были нервюры из фанеры.
Я попросил бабушку раздобыть материалы. Пришлось раскрыть план. На следующий день она куда-то ушла, вернулась поздно: «В колхозе фанеры нет, заказали. Со шпоном беда — его только по разнарядкам дают». Мое производство встало.
«А где ты летать-то собрался?» — спросила бабушка.
«У песчаного карьера, там косогор с обрывом. Брат разгонит, а я у обрыва ручку на себя — и в полет! Все рассчитал».
«А если не взлетишь и башку разобьешь? Надо бы шлем… Мотоциклетный не найти. Придумала! У меня есть старая солдатская шапка и новое оцинкованное ведерко. Примерь!»
Ведро село на шапку идеально. Так я обрел летный шлем. Молва о моих планах уже поползла по деревне…
Как я стал Военлетом
Лето кончилось, самолет достроить не удалось. В первый учебный день мы писали сочинение «Как я провел лето». Я подробно описал все свои злоключения со строительством самолета.
На следующий день учительница спросила, откуда у меня такая специфическая терминология, что она не все поняла. С «галерки» голос второгодника прокомментировал: «Марья Ивановна, так он же ВОЕНЛЕТ, самолет строит. Вы у него про шлем спросите!» Весь класс заржал!
С тех пор меня так и звали: «Военлет» — даже некоторые учителя — и это прилипло навсегда.
17.10.25г. Военлет.
Подарок жены
Прошел месяц после увольнения из ВВС. Не стало рева двигателей на форсаже, исчез бешеный темп жизни. Теперь я был личным водителем директрисы страховой компании.
В тот день мы с коллегой ехали на задание. Гололед.
«Трамвай справа!» — заорал он и начал молотить ногами по полу, в панике выискивая несуществующие педали тормоза и сцепления.
«Спокойно, — буркнул я, — между нами еще целых десять сантиметров».
Тронулись дальше. На следующем перекрестке — сплошной лед.
«Сбавь, дурак, скорость! Навстречу автобус!» — снова вскрикнул коллега, вжимаясь в кресло.
Сигарета так и осталась у меня в руке. Без суеты, одной правой, я поймал начало заноса, сыграл на газе и тормозе, и машина плавно, почти лениво, развернулась на триста шестьдесят градусов. Снова эти десять сантиметров до бампера автобуса. И круглые, полные ужаса глаза его водителя. А рядом — приглушенные стоны моего пассажира.
Вот тогда я и понял. Мне катастрофически не хватало адреналина. Или, как в народе говорят, — «свербило в одном месте».
Когда я окончательно «ушатал» свой автомобиль, до меня дошло: это — не то. Мне нужна моя стихия. Трехмерное пространство, где нет дорог, — только небо.
Спустя несколько лет я встретил своего однокашника, ставшего начальником аэроклуба. Он устроил мне полет на ЯК-18Т. Это был настоящий бальзам на душу. И на какое-то время его хватило.
Но прошло лет десять, а желание не утихало. Хоть на метле, но подняться в родную стихию! Снова пришел к тому же однокашнику.
«Полетишь с инструктором на «Бланике», — буркнул он. — Только смотрите у меня там! Никакой самодеятельности — техника уже не первой свежести».
Инструктор, молодой парень, встретил меня с любопытством.
«Я слышал, вы — Мастер спорта по высшему пилотажу на реактивных самолетах. Так что мы с вами будем делать в полете?»
Я посмотрел на него и коротко бросил:
«Всё, что умеешь!»
И мы понеслись. Полный восторг! Что мы с ним только не вытворяли в той хрупкой кабине — бочки, петли, горки. Абсолютно прозевали время возвращения на точку. Непередаваемые ощущения: двигателя нет — только нарастающий свист ветра и упругие машущие крылья при выходе из фигур. Вишенкой на торте была посадка и остановка на стоянке строго в одну линию с остальными планерами. Причем, несколько секунд планер стоял на своем единственном колесе не касаясь крыльями земли, а потом нехотя плавно завалился на одно крыло. Вот тогда я по-настоящему зауважал планеристов.
С интервалом в несколько лет были еще полеты. На «Вильге», на Як-52. Адреналин понемногу сты́л, но желание не ушло. После шестидесяти «свербило» уже не громко, а тихо, но настойчиво. Ушла жажда бешеной динамики, сменившись одной-единственной мечтой: сигануть бы с высокой горы и просто парить. Парить бесконечно.
Так я пришел к парапланам. Дошел до того, что хотел купить свой. И мне невестка с сыном, как будто прочитав мои мысли — подарили КУЛП, Курс учебно-летной подготовки парапланериста.
Но вокруг простиралась унылая равнина. Буксировка за каким-нибудь «драндулетом» по полю казалась каким-то ненастоящим, почти оскорбительным действом для того, кто знал вкус настоящего неба. Я стал искать места, где тусуются парапланеристы, и узнал о Чегеме. Место Силы в горах Кабардино-Балкарии, где можно летать почти круглый год.
Однако я все не решался. Что-то останавливало. То ли внутренний снобизм пилота, для которого полет на «тряпке» — несерьезное дело, то ли просто страх начать все с нуля, сесть в парту к молодым инструкторам. Мечта застряла на подлете, так и не перейдя в конкретный план.
«Завтра едем в Чегем. Я оплатила тебе полет на параплане. Это мой подарок!» — огорошила меня жена накануне шестидесятипятилетия.
«Ого! — вырвалось у меня. — Ближний свет — без малого шестьсот километров!»
На рассвете следующего дня мы были в пути. Пейзаж за окном менялся медленно, а внутренний ландшафт — стремительно. Унылая равнина уступала место холмистым предгорьям, а те — величественным, заснеженным хребтам.
И вот он, Чегем. На склоне — легкие, цветастые купола. Их кажущаяся несерьёзность, почти легкомысленность, резко контрастировала с суровой мощью гор.
Едва мы прибыли, руководитель полетов, поглядывая на надвигающиеся тучи, бросил:
— Поторопитесь. Через час, максимум, всё закрываем — ждем грозу.
Он окинул нас взглядом:
— Вы оба летите?
— Да, — уверенно ответил я.
— Нет! — буквально вскрикнула жена.
Руководитель раздраженно хмыкнул:
— Так как? Летите или нет? В воздухе ещё трое, после их посадки — всё.
— Минуту, — сказал я и отвёл её в сторону.
Зная её страсть ко всему новому, я начал уговаривать. «Раз мы уже здесь, давай и ты слетаешь. Потом будешь жалеть об утерянной возможности!» Но её сковывал животный страх неизвестности; на глазах выступили слёзы. Пять минут тихого, отчаянного спора — и вот мы уже трясёмся в кузове грузовика вместе с инструкторами и их свёртками-парапланами, медленно и натужно ползущего в гору, к стартовой площадке.
Договорились просто: сначала лечу я, а она снимает на камеру. Потом — наоборот.
Молча, по-деловому, инструктор с помощником разложили и проверили купол, облачили меня в подвесную систему. Я чувствовал себя болванкой в руках профессионалов.
«Побежали!» — прозвучала единственная команда инструктора. Мой пятый шаг пришелся уже в пустоту. Я плавно опустился в подвесную систему и… начал любоваться красотами гор. На душе было непривычно спокойно и умиротворенно. Я был даже рад, что инструктор молчал.
И в какой-то момент до меня дошло: вот и всё. Наконец-то «свербёж» прошел. Затих. Ушёл. Осталось лишь сесть. Всё остальное — даже то, что инструктор на несколько минут доверил мне «бразды» управления, — было уже неинтересно.
«Пошли на посадку, — сказал я. — Там жена ждёт своей очереди».
«Не положено, мне влетит. Полет — 20 минут, вы их оплатили».
«Хорошо, тогда покрути чего-нибудь, а то как-то скучновато блинчиком».
Он помотал меня в виражах по горизонту, вошел в крутую нисходящую спираль, и через минуту мы уже приближались к посадочной площадке. Мягкое касание — и я стою на родной матушке-земле.
Лавочка на краю обрыва, где сидела моя жена, снимая мой старт, теперь была пуста. На ней, обнявшись, сидела молодая парочка, наслаждаясь суровой, предгрозовой красотой.
«Ребята, — тревожно спросил я, — тут женщина сидела…»
«А вон она!» — парень поднял палец в небо, указывая на одинокий цветастый купол, который парил высоко над ущельем.
Руководитель полетов, видимо, поторопил их из-за грозы. Я успокоился, поднял фотоаппарат и начал снимать. Через несколько минут они плавно развернулись и начали выстраивать маршрут для захода на посадку. Я переключил камеру на видео и вёл её до самого конца — до мягкого касания и нескольких шагов по земле.
Её лицо было залито смехом, а в глазах — вихрь из восторга, гордости и ещё не совсем ушедшего страха.
И вот тогда я всё понял. Самый лучший подарок на моё шестидесятипятилетие был не в том, что я полетел. А в том, что она — полетела. Подарок был не в адреналине, а в её глазах, в которых я увидел новое, открывшееся ей небо. И в этом было всё!
01.11.25г. Военлет.